Благие намерения разбились о молчание закона
Преимущественные права в российском гражданском праве: догматический анализ и проблема подзаконного регулирования.
Сколько вы вспомните преимущественных прав в российской правовой системе? Навскидку вспоминается право сособственника на покупку доли в общей долевой собственности, продаваемой постороннему лицу (ст. 250 ГК), и право преимущественной покупки долей в уставном капитале ООО (ст. 93 ГК РФ и ст. 21 Закона об ООО) во всем его разнообразии, а также — в предусмотренных уставом случаях — акций в непубличных АО (ст. 7 Закона об АО). Если задуматься чуть сильнее, то можно вспомнить преимущественное право арендатора на заключение договора на новый срок (ст. 621 ГК) или нанимателя жилого помещения (ст. 684 ГК), сюда же — коммерческая концессия (ст. 1035 ГК). В земельном законодательстве есть преимущественное право государства или муниципалитета на покупку земельных участков из состава земель сельхозназначения (ст. 8 соответствующего закона).
Право собственника здания или сооружения, расположенного на публичной земле, на приобретение соответствующего участка в собственность или аренду (ст. 39.20 ЗК РФ) уже не преимущественное, а исключительное. Можно, конечно, сказать, что исключительность — это предельное выражение преимущества, но все-таки в нем есть некоторые отличия. Преимущественное право предполагает принципиальную возможность заключения конкурирующего договора при соблюдении преимущественного права, но отказе управомоченного лица от его реализации, а это исключительное право в принципе исключает даже теоретическую возможность конкурирующего договора.
Характерная особенность всех этих преимущественных прав, отличающая их от простых обязательств заключить соответствующий договор, состоит в том, что, в отличие от обязательств с их сугубо относительным действием (п. 3 ст. 308 ГК), эти преимущественные права действуют в отношении третьего лица — того, с кем был заключен договор в обход преимущественного права. Как правило, это действие заключается в предоставлении обладателю нарушенного преимущественного права требования, адресованного по большей мере как раз этому третьему лицу, о переводе на потерпевшего прав и обязанностей по заключенному с этим третьим лицом договору. В некоторых аномальных случаях это действие заключается не в переводе прав и обязанностей, а в недействительности сделки, совершенной в обход преимущественного права — путем объявления ее оспоримой (ст. 684 ГК для жилищного найма) или вообще ничтожной (здесь отличился Закон об обороте сельскохозяйственных земель). Как бы то ни было, такое абсолютное действие преимущественного права соглашением сторон создать невозможно, оно должно быть предусмотрено нормативно.
Но по просторам российского законодательства раскиданы перлы преимущественных прав и в некоторых экзотических областях законодательства. Так, мне на прошедшей неделе довелось поработать в том числе с Федеральным законом от 26 мая 1996 г. №54-ФЗ «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации», ст. 25 которого предусматривает преимущественное право государства на приобретение музейных предметов и музейных коллекций из состава негосударственной части Музейного фонда Российской Федерации при совершении сделок, направленных на их отчуждение.
При довольно-таки понятных правовых и политических основаниях установления этого права его юридическая конструкция довольно оригинальна.
Так, прежде всего, в отличие от большинства других преимущественных прав, работающих лишь в ситуации возмездного отчуждения имущества, это преимущественное право действует при совершении любой сделки, направленной на отчуждение имущества, в том числе и безвозмездной. На это прямо указывает формулировка ст. 25 Закона: «При совершении сделок, направленных на отчуждение музейных предметов и музейных коллекций...»
Из этого следует, что такой же обычный способ определения условий реализации преимущественного права, который характерен для него — его реализация на тех же условиях, на которых предполагается совершение сделки с третьим лицом — будет работать как минимум не всегда. Нельзя же требовать, чтобы тебя одарили преимущественно перед другим! И действительно, если мы заглянем в Правила приобретения или выкупа государством музейных предметов и музейных коллекций, включенных в состав негосударственной части Музейного фонда Российской Федерации (утв. Постановлением Правительства Российской Федерации от 31 мая 2025 г. №824), к которым отсылает та же самая ст. 25 Закона, то увидим, что они предполагают реализацию государством преимущественного права как на тех же условиях, так и на иных условиях. Этот вариант, правда — с приобретением на иных условиях — не связан только с безвозмездными сделками, так что может быть предложен и при совершении возмездной сделки. К счастью, варианта понуждения к заключению с государством сделки на иных условиях, даже с учетом того, что Правила, в отличие от Закона 1996 года, когда такое даже помыслить себе было невозможно, приняты в 2025 году, когда от нашего государства уже и не такого можно ожидать, все-таки не предусмотрено.
Еще в Правилах есть правила о передаче этого преимущественного права от Минкульта РФ, действующего от имени РФ, органам власти субъекта РФ — субъект РФ в гражданско-правовых терминах же тоже государство. Прекрасный аргумент к дискуссии об оборотоспособности секундарных прав.
Наконец, оригинально решен и вопрос о последствиях нарушения этого преимущественного права. В самом Законе вообще нет ни слова о таких последствиях. Этакий lex minus quam perfecta. И только подзаконным актом — теми самыми Правилами, утвержденными Правительством РФ, предусмотрено в п. 21 буквально следующее: «При совершении собственником сделки с нарушением настоящих Правил Министерство культуры Российской Федерации имеет право в течение 3 месяцев с даты установления факта такого нарушения требовать в судебном порядке перевода на него прав и обязанностей приобретателя музейных предметов и музейных коллекций.»
Вопросов к этой норме более чем достаточно, начиная буквально с ее формулировки: речь идет о «нарушении настоящих Правил», но они посвящены не только реализации преимущественного права, но и порядку принудительного выкупа бесхозяйственно содержимых культурных ценностей по ст. 240 ГК РФ. Надо было написать хотя бы «требований настоящего раздела», а еще лучше — указать, каких именно.
Но гораздо больше вопросов к правомерности установления этого способа защиты нарушенного преимущественного права государства подзаконным актом, а не федеральным законом.
Перевод прав и обязанностей по договору — это вообще довольно парадоксальный способ защиты гражданских прав. Хотя бы потому, что к моменту его востребования управомоченным лицом и тем более к моменту вступления в силу судебного решения об этом (а этот способ защиты, как представляется, без суда реализовать вообще крайне сложно) договор давным-давно исполнен сторонами, все права и обязанности из него прекратились надлежащим исполнением (п. 1 ст. 408 ГК), так что переводить попросту нечего. В действительности, «перевод прав и обязанностей по договору» представляет собой изъятие у третьего лица того предоставления, которое он получил от нарушителя преимущественного права. В свою очередь, реализующий такой способ защиты обладатель преимущественного права обязывается к предоставлению либо нарушителю, либо третьему лицу — в зависимости от того, исполнено ли обязательство последнего из «переводимого» договора — исполнения, аналогичного обязанности третьего лица по «переводимому» договору. Абсолютное действие этого способа защиты наблюдается именно в первой части — в изъятии у третьего лица полученного им предоставления.
Таким образом, чтобы понять, можно ли такой способ защиты установить подзаконным актом, нам надо найти норму, позволяющую изъять имущество у этого третьего лица и посмотреть, допускает ли она установление таких случаев «иным правовым актом», если исходить из терминологии ст. 3 ГК.
Здесь нам также нужно определиться, а вообще «переводимый договор» действителен или нет? Наша современная догматика преимущественного права и перевода прав и обязанностей, сформированная на материале долей в праве собственности и долей в уставном капитале, единогласно говорит, что действителен.
В таком случае, если договор действителен и третье лицо получило исполнение по нему, то оно стало собственником этого исполнения. Соответственно, чтобы понять, возможно ли изъятие у лица имущества, находящегося у него в собственности, смотрим в ст. 235 ГК, которая что в п. 1 не предусматривает никаких иных вариантов, кроме как случаев, предусмотренных законом, что в п. 2 требует, чтобы основания изъятия имущества были предусмотрены законом. Никаких иных правовых актов.
Можно попробовать сконструировать через неосновательное обогащение: дескать, перевод прав и обязанностей по договору — это принудительная замена стороны в договоре. Соответственно, подлинным приобретателем по договору было не третье лицо, фактически получившее исполнение, а государство, а третье лицо же, получив исполнение, неосновательно обогатилось за счет государства. Но вот только может ли принудительная, да еще и задним числом, замена стороны договора основываться на подзаконном акте? Ст. 392.3 ГК о передаче договора явно требует волеизъявления самой стороны договора для передачи кому-либо другому прав и обязанностей по нему. Ладно, с учетом того, что передача договора по сути объединяет в себе перемену кредитора и должника, быть может, они по отдельности могут случиться без воли сторон обязательства и на основании подзаконного акта? Тоже нет: что права кредитора могут перейти помимо воли самого кредитора только по основаниям, предусмотренным законом (п. 1 ст. 382 и ст. 387 ГК), что обязанности должника (ст. 392.2 ГК). А раз так, никаким подзаконным актом договор передать нельзя, а полученное по нему его первоначальной стороной, соответственно, никаким неосновательным обогащением быть не может.
Может, тогда, хотя бы вернуться на два шага назад и попробовать обосновать п. 21 Правил через отказ от догмы о действительности «уступаемого» договора? В этом случае третье лицо, получив предоставление по этому договору, не станет собственником полученного и лишится гарантий ст. 235 ГК. Тоже получится не очень хорошо: прежде всего, основания недействительности сделки не могут быть введены подзаконным актом, т.к. п. 1 ст. 166 ГК прямо указывает, что «Сделка недействительна по основаниям, установленным законом...», а не иным правовым актом. Тогда остается общее инверсальное основание ст. 168 ГК — там нарушение иного правового акта уже фигурирует как основание для недействительности сделки, и иных последствий, не связанных с недействительностью, как мы увидели, законом не предусмотрено. Вот только в этом случае никакого преимущественного права все равно реализовано быть не может: если сделка недействительна, то применяться будет двусторонняя реституция по ст. 167 ГК и стороны сделки обязаны будут вернуть друг другу все полученное по этой сделке.
Таким образом, благие намерения, которыми был устлан путь авторов Правил, разбиваются о молчание Закона, в развитие которого они были приняты. Ну а само по себе включение в нормативный акт Правительства РФ такого не основанного на законе положения демонстрирует либо недостаточную квалификацию тех, кто его готовил, либо их безразличие к результату, либо и то, и другое одновременно.
Кстати, предыдущие Правила — от 2017 года — соответствовали Закону и, как и он, не предусматривали санкций.
Источник: заметка Александра Латыева, INTELLECT, в блоге на сайте Zakon.ru
Статьи экспертов юридической фирмы INTELLECT >>
Похожие материалы
